Свидетельство СОКРАТА МКРТЧЯНА (род. 1901 г., Прхус, Хлат, Битлисский вилайет)

Наша деревня, Прхус, расположена в Западной Армении, в провинции Хлат, на берегу озера Назик, перед горой Немрут, за которой на запад простирается Мушская долина, к югу расположено озеро Ван, а на востоке – гора Сипан. В нашей деревне были извилистые улицы, и соломенные крыши домов примыкали одна к другой. Жильё крестьян и их хлева располагались поблизости друг от друга, и люди дышали одним воздухом с животными. В деревне была церковь, построенная из красного туфа. Неподалеку от нашей деревни находилось озеро Назик, о котором говорится, что арабские скакуны восстают из его глубин. Воды озера Назик богаты форелью, которая, кроме того, что очень вкусна, обладает и целебными свойствами. От озера проистекает источник – поток Тлби – и он мчится в озеро Ван.


В ясные дни на одном из склонов горы Немрут можно было видеть большие камни, похожие на фигуры людей. Люди пересказывали легенду:


«В древности один пастух поднимался на гору со своими овцами. Внезапно погода изменилась, облака снизошли на гору, и дождь с огромным градом стал громить поверхность горы. В деревне пели:


«Небо в облаках, идёт град, проливным дождем бьёт по неудачнику-Немруту».


Пастух, в ужасе, стал на колени и взмолился к Богу о помощи, пообещав принести в жертву своего самого лучшего барана. Дождь и град мгновенно прекратились. Засияло солнце. Небеса рассекла радуга. Пастух и овцы были спасены. Но пастух вместо того, чтобы принести в жертву своего лучшего барана, поймал жирную вошь у себя на теле, раздавил её ногтями и закричал: «О, Всесильный, прими мою жертву!». Бог, увидев это, впал в ярость и превратил пастуха с овцами в камень.»


«Это был безбожный пастух, лао! Потому он и получил наказание, лао!» — так говорил мой дедушка.


Моя мама была, в некоторой степени, грамотной женщиной – и потому однажды зимой она вручила мне книгу и отправила в школу. Там я кое-как научился читать.

В нашей деревне выращивали пшеницу, ячмень, лён, коноплю, капусту, репу и другие овощи. Развито было и животноводство. У нашей деревни было не так уж и много связей с Битлисом – столицей провинции.


В возрасте семи лет я начал работать со своим отцом: я ходил за плугом и смотрел за животными. Зимой 1913-1914 года в небе появилась комета. Старшие предсказывали: «будет война», «кровь будет течь по рекам», «будет землетрясение», «будет голод». Наступило палящее лето 1914 года. Созревшие пшеница и рожь переливались на легком ветру. Внезапно я заметил всадника, который направлялся в нашу сторону. Он подъехал к моему отцу и сказал, что началась война, и что ему нужно было идти в деревню, чтобы записаться в армию. Даже стариков призвали в армию в качестве «дамур-баши» («носильщиков», тур.). В жестких условиях зимы Армянского нагорья, людей из Битлиса, Вана, Эрзурума, Харберда, Себастии и других мест нагрузили 2-3 пудами ячменя, который нужно было тащить в Сарикамыш для турецкой армии.


Это был жесточайший, подлейший, злобный, безжалостный и мерзкий план, который начал осуществляться в 1914 году. Его целью было уничтожить армянских мужчин, тихо уморить их голодом и холодом. С самого начала Первой мировой войны заснеженные дороги были покрыты трупами сотен и тысяч армянских мужчин. Забрали и моего отца – и с тех пор мы его никогда не видели. Этот дьявольский план преследовал цель – опустошить армянские деревни от мужчин, а затем легко уничтожить беззащитных женщин, детей и стариков. Из Сарикамыша пришли новости о том, что турецкая армия потерпела сокрушительное поражение, что многие из них замерзли насмерть в лесах Сарикамыша, и что весь лес был покрыт трупами. Говорили, что только Энвер-паша спасся, позорно сбежав с поля битвы. Говорили, что русские, которые были тепло одеты и не боялись снега или мороза, разогнали турецкую армию. Говорили, что скоро грядет спасение.


В марте 1915 года остатки разгромленной турецкой армии достигли нашей деревни — в оборванной одежде, истощенные, покрытые вшами, больные тифом и дизентерией. Весной 1915 года курды, жившие в неприступных горах и долинах Зилана (Алашкерт), начали бежать на запад, по мере продвижения вперед русских. Эти дикари получили указания от турецкого правительства грабить «гявуров» («неверных», т.е. армян) и убивать их, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков.


Одним апрельским днем, эта банда, вооруженная ружьями, подошла к нашей деревне и к вечеру окружила её. Ещё до наступления темноты они убили человека близ кладбища. Никто не смел пойти туда и проверить, жив этот человек или мертв. Мы собрались вместе по семьям. Никто не мог выйти из осажденной деревни. Курды не решались войти в деревню ночью. Утром, когда они увидели, что нет никакого сопротивления, они напали на деревню со всех сторон, вместе со своими женщинами, и начали грабить и убивать с такой жестокостью, на какую способны только голодные волки, когда они нападают на беззащитную жертву.


В начале они убивали только семидесятилетних стариков, а потом начали истреблять подростков. Перед моими глазами на пороге нашего дома они убили моего девяностолетнего дедушку. Ни одна пуля не была пущена мимо. Вскоре трупы были разбросаны по улицам и домам. Трупы падали на крыши и дороги. Матери теряли своих детей, и дети теряли своих матерей, потому что людей гоняли от улицы к улице. Я тоже потерял своих маму и сестру. Потом, я не знаю, каким образом, моя мама, на грани сумасшествия, нашла меня и привела во двор с высокими стенами, где несколько оцепеневших от страха женщин нашли прибежище. Не прошло и нескольких минут, как мы увидели двух курдов, направлявших свои ружья на нас со стен сверху. Беззубый курд приставил ружьё к моей груди и сказал: «он мальчик, этого достаточно – мы должны избавиться от него». В тот миг я заметил, как моя мама встала перед курдом на колени и целовала его ноги, прося его пощадить мою жизнь. Курд замешкался, я воспользовался возможностью и выбежал на улицу, оставив мою маму, а потом забрался во двор напротив дома моего дяди. Вскоре и моя мама, взъерошенная, бледная и трясущаяся, вошла во двор, говоря: «они убивают, они не оставят в живых ни одного мальчика, и много мальчиков уже пало на улицах! Пойдем, пойдем отсюда, скоро другие придут и убьют нас!». Потянув меня за собой, она привела меня в дом своего брата. Там мы увидели сына моего дяди – Беньямина, мальчика моего возраста, захлёбывающегося в собственной крови на земле. Его только что убили. Моя мама заставила меня лечь рядом с ним, измазала меня его кровью – как будто и я был мертв. Потом она вывела меня на улицу и положила меня рядом с убитыми, возле которых обезумевшие женщины рвали на себе волосы и одежду.


Красивые молодые женщины и девушки уродовали свои лица, измазывая их сажей и грязью, чтобы избежать похищения. Но часто это не срабатывало – их за волосы уволакивали с собой. Каждую минуту количество трупов росло. Я лежал среди них – тех, что были живы ещё пару часов назад, с их светлыми лицами, это были мои дорогие родственники, друзья и соседи. Обезумевшие женщины окружали нас, истошно крича и рыдая. Моя мама тоже была среди них. Они оплакивали своих мертвых детей, братьев, мужей.


[Курды] пытали мужчин и женщин до смерти, требуя сказать, где хранилось имущество, золото и серебро. Солнце уже село, но стрельба ещё не прекратилась, когда распространились новости, что люди бежали к озеру Назик.


После того, как деревня в четыре тысячи домов была залита кровью и слезами, стая гиен покинула деревню. Остаток обезумевших людей пустился в бегство, не зная, куда бежать. Изуродованные тела их родственников лежали на солнце, опухшие и уродливые. Моя мама, которая всё время была со мной, не оставила волос на своей голове. Она подняла меня, чтобы сбежать с деревни. Мы едва прошли две улицы, как вооруженный курд вышел из дома и побежал ко мне. В этот же момент мой друг Симон тоже убегал. Курд бросил меня и побежал за ним. Воспользовавшись этим обстоятельством, я залез на крыши и побежал к нашему дому. Я вошел внутрь (нашей территории) и спрятался в сарае для навоза. Я оставался там всю ночь. Потом я вышел. Я хотел войти в дом, но труп моего дедушки лежал на пороге. Я решил вернуться и лечь с трупами – и там я увидел мою маму, стиснувшую моего младшего брата в своих руках и прижимавшую его к себе. Она увидела меня и не поверила, что я жив, а потом привела меня в дом к соседям, где группа женщин и детей прятались в темном углу комнаты. Я хотел пить, но воды не оставалось. Курды всё сломали и испортили. Поутру мы собрались уйти. Группы женщин и детей, спасаясь из деревни, шли в разных направлениях. Рано утром одна группа бежала через долины к армянской деревне Хулик и была спасена, потому что русская армия располагалась неподалеку. Мы вошли в лощину. Беженцы стали есть весеннюю свежую траву и пить воду из переполненных рек. Моя мама положила моего младшего брата на край реки, на зеленую траву, рядом с огромным камнем и приказала мне не удаляться от ребенка ни на шаг. Сама же она пошла в армянскую деревню Спрадзор, чтобы найти что-нибудь из еды. Но не успела она уйти, как группа курдов, крича и ругаясь, принялась стрелять по женщинам и детям, рассыпанным по долине. Долина наполнилась шумом женщин и детей. Я оставил своего брата и спрятался за камнем. Мама, услышав стрельбу, вернулась, чуть дыша, подобрала моего брата и глазами принялась искать меня. Когда курды ушли, я пошёл к моей маме. Мы двигались по направлению к озеру. Внезапно нас атаковала другая группа курдов. Один из них, остановив взгляд на моих больших туфлях, достал свой кинжал, чтобы убить меня. Моя мама пала к его ногам, прося его пощадить меня – но это его не волновало. Курдская женщина не позволила ему выстрелить. Я убежал в сторону деревни Хиартанк. Моя мама тоже пришла туда с группой в сто пятьдесят голодных и мучимых жаждой беженцев.


Мы пробыли там какое-то время. В начале июня пришли представители властей и объявили нам, что, согласно новому приказу султана, убийства армян запрещены и что всем армянам следует вернуться в свои деревни. Мы должны были вернуться.

Часть из двадцати трех армянских деревень нашего Хлатского края лежит у подножия или же на склонах горы Немрут. Все жители были истреблены. Следующие армянские деревни сравняли с землей: Аграк, Хагах, Эймал, Техут, Тух, Тапаванк, Хулик, Хотадзор, Цахкен, Дсхак, Коштиан, Гцвак, Камурдж, Эрсонк, Джизире, Мецк, Матнаванк, Джамулдин, Шамирам, Уртап, Джрхор, Спрадзор и Миандзак.


Вернувшись в нашу деревню, все мы пошли в большой дом в верхней части деревни. Голодные и нуждающиеся в воде, прижимаясь друг ко другу, мы кое-как смогли провести эту ужасную ночь. Утром курды нас нашли. Они изнасиловали молодых женщин и девушек перед нашими глазами. Был мальчик, который надел на себя женскую одежду — его увели, но когда увидели, что это мальчик – убили. Мы видели его труп, когда мы бежали к озеру вместе с моими мамой, младшим братом и сестрой. В пути мой годовалый брат умер. Мы руками разрыли землю, и похоронили его в его пеленках. Моя мама отдала меня нашему старому знакомому курду, Бнбо, и я работал у него пастушком. Но моим маме и сестре он не позволил остаться — им пришлось возвращаться в наш разрушенный двор, где была могила моего брата. Через несколько дней курды бросились бежать в сторону Мушской долины. Армия Николая Второго двигалась вперед. В Хлате не осталось ни одного армянина. Все жители, которыми были, преимущественно, армяне, были полностью уничтожены. Теперь настала очередь Мушской долины и гор Сасуна.


Я поспешил домой и нашел мою маму плачущей над могилой брата. Мы расстались с огромным трудом. В июне 1915 года, как пленник, я отправился со своим курдским хозяином к Мушской долине. Курдские крестьяне деревни Джизре бежали в ужасе. Курд Бнбо запряг четверых быков в повозку, и я вез их, сидя на последнем быке. Мы проезжали мимо поля нашей деревни. Не было никакого дыма ни в одном дымоходе. Я во всем был, как курд. Они поменяли моё имя с Сократа на Авделбаги, они подстригли мои волосы в курдском стиле и на моей голове был тюрбан. Курдские мальчишки узнали, что я армянин, когда я пас животных – и они поймали меня, сделали крест из палок и заставляли меня выругаться на христианский крест. Я не согласился. Мне на голову налили кастрюлю молока, проявив этим свою месть, а потом ушли. Один из них отстал от остальных и сказал мне на армянском: «почему ты не ругался? Что бы произошло? Ты бы легко от них избавился!». Я был ошеломлен тем, что он был армянином и мог позволить себе опуститься до такого.


Я сбежал от своего хозяина-курда. Курды нападали на меня несколько раз, но я чудом спасся. С большим трудом я добрался до русской армии, в которой служило множество армянских добровольцев. Но они оставались в Мушской долине всего один день – это было 16 июля 1915 года. Когда они начали отступать, все армяне Мушской долины направились в изгнание.


Путь в изгнание был ужасен. Моей мамы больше не было. Я нашёл свою пятилетнюю сестру, и мы, рука об руку, с огромными трудностями дошли до Игдира, а потом – до Эчмиадзина. Так как тиф и другие заразные болезни распространялись среди изгнанников, очень многие из нас пали их жертвами. Каждое утро приезжали и забирали целые повозки трупов и умирающих. Потом я попал в детский дом Эчмиадзина, откуда нас перевели в Аштарак. В конце осени 1915 года в Аштараке было пять детских домов и более трехсот сирот. Эти детские дома находились под патронажем Москвы и мы получили хорошее образование, как теоретическое, так и практическое. Но тоска по нашей Земле остается в наших сердцах.